Испано-американская война 1898 г.

24 февраля 1895 года на Кубе вспыхнуло новое восстание против испанского владычества. Его подготовила кубинская революционная партия во главе с Хосе Марти. Он погиб в одном из первых боев. Это была невосполнимая потеря, но кубинцы не дрогнули. Битва продолжалась под руководством известных ветеранов десятилетней войны: генерала Максима Гомеса и его помощников Антонио Масео и Калисто Гарсиа. В сентябре представители патриотов собрались на территории, освобожденной от испанцев, на Учредительное собрание. Была принята временная конституция, провозглашено образование независимой Кубинской Республики. Осенью и зимой 1895 года повстанцам удалось провести «кампанию вторжения». Они пересекли весь остров с востока на запад и приблизились к гавани. До конца года в руках испанцев фактически остались только крупные прибрежные города [1].
В феврале 1896 года испанское правительство направило на остров дополнительные войска и нового губернатора, капитан-генерала Валериано Вейлера. Жестокость проводимых им карательных мер не имела границ. Изобретенные им концентрационные лагеря выселяли жителей из зон боевых действий, где они умирали от голода. Захваченные в плен бойцы повстанческой армии были расстреляны на месте. Беспощадность карателей не ослабила духа кубинцев. Он не остыл и не искупил еще одной невосполнимой утраты. В декабре 1896 года Антонио Масео погиб в бою. Для повстанческой армии это стало сигналом к наступлению, которое принесло ей большой успех. В сентябре и октябре 1897 года Второе учредительное собрание кубинских патриотов приняло конституцию, содержащую основные гражданские и демократические свободы.
Убедившись, что жестокость Вейлера не дала желаемых результатов, в Мадриде начали склоняться к идее кубинской автономии. Новый генерал-капитан Рамон Бланко был отправлен на остров с соответствующими инструкциями и военным подкреплением. У последних было недостаточно инструкций, их действия не соответствовали ситуации на острове. Ответ кубинской Ассамблеи гласил: «никаких специальных законов, никаких реформ, никакой автономии ... Независимость или смерть была, есть и будет нашим незыблемым и священным девизом. Мы должны одержать победу, и мы одержим победу» [11].
Испания ничего не имела против решимости кубинцев. Война на острове истощила их человеческие и материальные ресурсы. Один правительственный кризис сменился другим. Династия Бурбонов, представленная королевой-регентшей Марией Кристиной, находилась под постоянной угрозой восстания карлистов. Реакционная внутренняя политика правительства, а также огромные и неоправданные потери в колониальной войне вызвали растущее возмущение населения.
С первых дней кубинского восстания общественность США встала на сторону повстанцев. Многие американцы поставляли им оружие, вступали в их подразделения. Правительство заявило о своем нейтралитете в ожидании событий, но уступило господствующим настроениям и подготовило почву для «созревания плодов» без серьезных препятствий для нарушителей нейтралитета, в том числе для многих кубинских эмигрантов, которые вернулись на родину, чтобы принять участие в боевых действиях. Испанцы пытались перехватить корабли, пришедшие на помощь повстанцам. Команда одного из них, шедшая под американским флагом, была расстреляна. В США развернулась широкая кампания, возглавляемая ура-патриотами под лозунгом «Наш флаг оскорблен!». Белый дом призвал к решительному вмешательству. По мере расширения кубинского восстания это требование становилось все более громким в Конгрессе. В феврале 1896 года сенатор Морган призвал правительство немедленно объявить войну Испании и выразил удивление тем, что страна до сих пор «не обнажила меч и не нанесла сокрушительный удар жестокой монархии». Газеты не скупились на красочные и подробные описания испанских жестокостей, особенно режима, установленного Вейлером. При этом голоса людей, которые действительно хотели видеть Кубу свободной, слились с голосами тех, кто преследовал корыстные цели под видом симпатии к кубинцам.
В то время финансовые магнаты Аткинс, Хебемейер и Рионда стали почти полноправными хозяевами сахарной промышленности Кубы. Их бананы и ананасы в основном экспортировали в США. В руки американских предпринимателей перешли табачные плантации и производство сигар. В американской прессе, отражавшей эти интересы, с конца 80-х - начала 90-х годов часто появлялись заявления о необходимости каким-либо образом присоединить Кубу к Соединенным Штатам. Эти заявления соответствовали опасным для кубинцев теориям американской прессы, которые активно пропагандировались в те годы [14].
Испано-американская тарифная борьба и начавшиеся на Кубе военные действия привели к сокращению кубинского производства сахара, дезорганизовали другие отрасли кубинской экономики, что нанесло большой ущерб американским деловым кругам, имевшим интересы на Кубе, и вызвало раздражение идеологов экспансионизма. Они считали необходимым разорвать его возможно быстрее, чтобы не подвергать опасности американские инвестиции, чтобы не было препятствий на кубинском рынке. Они выступали за военное вмешательство США в испано-кубинский конфликт. От вашего имени говорил упомянутый сенатор Морган. У них были связи с администрацией тогдашнего президента Кливленда, которая в основном разделяла их взгляды. Его воинственность сдерживалась ожиданием благоприятного момента. Долгое время они не верили в силу повстанцев, и поэтому оказали Испании множество услуг по спасению американской собственности на острове, включая продажу оружия, надеясь таким образом погасить восстание. Это, а затем желание не подчиняться кубинцам определило политику непризнания их воюющей стороны. На Англию, как всегда, оглядывались, особенно после венесуэльского конфликта. Страна переживала экономический кризис. Программа военно-морского строительства не была реализована, принята в 1890 году, и Испания традиционно считалась сильной военно-морской державой. Шла избирательная кампания, и правящая Демократическая партия не рискнула сделать ни одного неверного шага, полагая, что настоящие сторонники войны с Испанией не составляют большинства избирателей.
Приступая к исполнению своих обязанностей в марте 1897 года, правительство Мак-Кинли последовательно вело к вооруженному конфликту с Испанией. Особую роль в этом сыграли: госсекретарь Шерман, со времен десятилетней войны ярый сторонник вмешательства в кубинский конфликт, секретарь морского министерства Лонг и его заместитель (будущий президент) Теодор Рузвельт, а также многие сенаторы и члены Палаты представителей, сахарные и табачные магнаты, газетный магнат Херст. Посол направил в Испанию военного атташе Вудфорда с предупреждением: «Дипломатические отношения могут однажды быть прерваны» [10].
23 сентября Вудфорд вручил испанскому правительству ноту, в которой, как и много раз до этого, предлагал «хорошие услуги» по урегулированию дел на Кубе при президенте Кливленде. Разница заключалась в том, что на этот раз предложение было окончательным, хотя затем Вейлер был отстранен от должности и был подготовлен указ о предоставлении автономии Кубе и Пуэрто-Рико. Если бы кубинцы приняли предложение Испании, не было бы повода для вмешательства. Но теперь это было предварительное решение. Об этом говорится в новогоднем послании президента, направленном Конгрессу 6 декабря 1897 года. В нем отвергалась возможность признания кубинцев воюющей стороной в ходе десятилетней войны и уже в ходе двухлетней новой освободительной войны, к чему всегда стремились кубинские патриоты, их представители в США и американские сторонники независимости Кубы, как настаивал Сенат в своей резолюции от 20 мая 1897 года. В послании говорилось: «ближайшее будущее покажет, возможны ли необходимые условия для мира... если нет, то Соединенным Штатам остается свобода действий, поскольку тогда под давлением необходимости они должны будут принять меры, которые сделают само вмешательство настолько неизбежным, что они не смогут заручиться поддержкой и одобрением»…который обеспечил бы безопасность всего цивилизованного мира…«условия мира должны быть справедливыми для Кубы и почетными для Испании». Но как они могли быть справедливы к кубинцам, если они отказались признать их воюющей стороной? Как они могли быть почетными для Испании, если они были приняты под явным давлением иностранного государства?